Часть первая. Сторонник

Герберт Барашкин сидел в третьем ряду. Слева от него — член комитета по чистоте культуры с лицом уставшей таксы. Справа — делегатка от какого‑то очередного союза, пахнущая ванилью и бетоном. Впереди, на трибуне, оппонент листал распечатку закона 04.018 «О порядке признания произведения творческим».

— А что, без искусственного интеллекта нельзя?! — крикнул оппонент. — Вы хотите построить цеховую стену?

Зал зашумел.

— Вы и так профстандартом "Писатель" парадоксально поделили граждан: почему школьник обязан писать сочинения, но не имеет права заниматься писательским трудом профессионально, пока не получит высшее образование?! — вторил другой.

Ответственный секретарь комитета по принятию закона призвал к порядку и эмоционально напомнил: стандарты — это порядок! Профстандарт же мы приняли! Принятие законов — это ответственная работа! Случайных людей там не бывает! Этот закон — логическое его продолжение. Мы должны защитить чистое творчество!

Герберт встал. Не потому что хотел. Потому что ноги сами выбросили его из кресла. Он был сертифицированным писателем первого уровня. Не мэтром. Мэтры сидели в первом ряду и пили минеральную воду из хрустальных стаканов с золотым ободком. Герберт был ниже. Но он верил.

Он верил, что система допусков спасает литературу.

Он верил, что «комнаты чистого творчества» с видеокамерами и кураторами — это фильтр, который будет отделять высокое от графомассерского мяса.

Он верил, что его отец, тайный гострайтер мэтра Шалимова, прошёл через унизительный обряд не зря.
Публичное покаяние. Клятва никогда не претендовать на звание писателя. Пять романов бесплатно. Что было в совсем тайных частях обряда он не знал. «Помощь мастеру — первая добродетель», — сказали тогда отцу. И тот склонился. Глаза стали пустыми.

Герберт помнил это лицо. Сухое. Серое. С улыбкой, которая треснула посередине.

Он верил, что жертва отца имеет смысл.

— Вы хотите пустить к священному перу любого графомассера! — закричал Герберт. — Вы ещё писанину механического болвана, которого некоторые тут любовно называют «искусственным интеллектом», творчеством назовите!

Оппонент хотел ответить. Не успел.

Герберт схватился за сердце. Рухнул лицом в проход. Кто‑то закричал. Кто‑то вызвал скорую.

Он умер ещё до того, как врач сказал: «Разочарование, коллеги. Острый инфаркт на фоне эмоционального перенапряжения».

Никто не заплакал.

Часть вторая. Очёс

Он открыл глаза.

Потолок был низкий, чёрный от копоти. Пахло мочой, кислой капустой и страхом. Рядом храпели тела. Много тел. На полу. На тряпках. В углу, у нужника, кто‑то плакал во сне.

— Где я? — подумал Герберт.

И тут в него ударило.

Воспоминания чужой жизни. Чужого тела. Мальчика по имени Клеменс. Ученика прядильщика. Даже не прядильщика. Очёс. Так здесь называют тех, кто не получил официального статуса в гильдии. Отходы. Мусор. Живой инструмент. "Людьми" в этом мире были только мастера и мэтры и "людьми чуть‑чуть" их подмастерья.

Ясно. Герберт хоть и первого уровня, но писатель. Что такое «попаданец», ему объяснять не надо. Это не жизнь — это выживание. По их правилам. Но с моими знаниями. Ну-ну… — он усмехнулся. Сейчас я вам устрою.

Ворох овечьей и бараньей шерсти. Веретено. Удары плетью, чтобы не спал. Пальцы болели. Нить рвалась. Уверенность попаданца из будущего сменилась безысходностью приговорённого к медленной смерти.

— А что, механическими прялками пользоваться нельзя? — процедил Герберт. Зло, непонимающе, но чтобы надсмотрщик не услышал. Лишняя порция плети ему не улыбалась.

Герберт вспомнил отца. Из прошлой жизни.

Бывший талантливый инженер. Красный диплом текстильного вуза просто так не выдают. Но текстиль всё больше шёл с сопредельных стран. Текстильщики стали не нужны. Надо было выживать и кормить семью. Барашкин-старший на своей инженерной работе писал много технических текстов и даже талантливо, но не имел среди профессиональных писателей ни родственников, ни близких друзей. Пришлось стать гострайтером, литературным негром или даже литературным рабом — без имени, без права на доход, но с обязанностями. Он часто ворчал за ужином:

— Я бы мог собрать прялку Харгривса с закрытыми глазами. И ткацкий станок Кейра — тоже. Но нет. Я должен писать за этого болвана. Помощь мастеру, блин.

Герберт тогда не слушал. Он хотел быть писателем, а не инженером.

Очередной бодрящий удар плетью взорвал спину болью, а мозг — воспоминаниями об отце Клеменса. Бывшего отца. Бывшего прядильщика.

Отец Клеменса придумал смачивать пальцы водой, чтобы пряжа не рвалась. Показал мастеру. Мастера гильдии (их было шесть на весь город и несколько десятков на всю страну) посовещались. Ночью отца нашли в канаве с пробитой головой. Сказали — сам упал.

Мать Клеменса осталась одна. Чтобы сына взяли хотя бы в ученики «за еду», она прошла через обряды. Герберт не знал, что это были за обряды. Воспоминания мальчика обрывались на дверях помпезного особняка Союза прядильщиков, как называла себя гильдия, за которую мать заходила покорно, ссутулившись, а выходила уставшей с пустыми глазами.

Клеменс спрашивал её. Она прятала взгляд.

Соседи мать жалели. Или презирали. Мужчины сально ухмылялись.

Мастер приказывал целовать башмаки, и слова «Помощь мастеру — первая добродетель» звучали как святой обряд.

Герберт сел на полу. Его тошнило. Физически. Он вырвал остатки вчерашней баланды прямо на земляной пол. Рядом засмеялись.

— Очёс проснулся, — сказал кто‑то.

— У тебя работа, — сказал другой. — Мастер зовёт.

Мастер сидел в своём темно‑синем кресле. Толстый. Старый. С брылами и отдышкой. Пальцы в перстнях. Перед ним стоял кубок резного хрусталя с вином.

— Клеменс, — сказал мастер. — Ты плохо вычистил нужник. Пахнет.

— Я... я сегодня, — начал Герберт. Голос был чужим. Тонким. Дрожащим.

— Помощь мастеру — первая добродетель, — перебил мастер. — На колени.

Герберт опустился. Поцеловал башмак. Кожа пахла дёгтем и потом.

Мастер улыбнулся.

— Умница. Беги.

Герберт вышел. Сжал кулаки. Ногти впились в ладони.

— Я соберу прялку, — подумал он. — Механическую. Харгривса. Или ткацкий станок Кейра. Отец говорил, что это просто. Он говорил. Говорил. Я стану лучшим мастером, чем они. И сделаю прялку достоянием всех. Я разорю их. Нельзя искусственно делить людей. Нельзя их ограничивать. Сделаю…

Однообразные дни так и тянулись, как пряжа. Герберт прял. Спал у нужника. Ел баланду. Целовал башмаки. И вычерчивал щепкой на песке, в дровяном сарае, где по вечерам должен был прибирать дрова, схему.

Колесо. Веретено. Ремённая передача. Он не был инженером. Он был дилетантом, который помнил принцип. Он помнил рассказы отца. Но этого хватало.

Через две недели схема была готова.

Через три — он начал собирать детали. Обрезки дерева. Железные полоски. Верёвки.

На четвёртую ночь он бормотал во сне.

«Передаточное число... один к трём... хвостовик...»

Не знал, что мастер ходит по ночам. Не слышал шагов.

Наутро мастер вызвал подмастерьев. Указал на Герберта.

— Этот очёс что‑то прячет, — сказал мастер. — Приведите его.

Его привели. Связали. Мастер обыскал сарай. Нашёл схему на куске бересты среди поленьев. Долго смотрел. Потом поднял глаза.

— Ты хотел сделать прялку, — сказал мастер не вопросом. — Механическую.

— Это облегчит труд, — сказал Герберт. — Все смогут прясть больше. Дешевле. Смогут позволить себе хорошую еду. Гильдия...

— Гильдия, — перебил мастер, — существует двести лет. Мы храним порядок. Порядок — когда каждый занимает своё место.

Он кивнул.

Подмастерья повалили Герберта на землю. Кто‑то держал ноги. Кто‑то руки.

— Порядок — когда каждый занимает своё место, — повторил мастер.

И отвернулся.

Герберт не видел, кто нанёс удар. Но почувствовал. Молоток вошёл в череп. С небольшим хрустом. Профессионально.

— Вторая смерть, — подумал он. — За что?

И умер.

Часть третья. Мэтр

Он открыл глаза.

Потолок был высоким. Лепнина. Хрустальная люстра. Пахло коньяком и дорогой кожей.

Герберт лежал в кровати. Размером с его прошлую комнату в общежитии. На стене — дипломы. Фотографии с министрами. Золотая табличка: «Мэтр литературы, заслуженный деятель искусств».

— Чьё это тело? — подумал он.

И память пришла снова.

Виталий Шалимов. Мэтр, Мастер. Председатель комитета по принятию закона 04.018 "О признании произведения творческим". Тот самый, на кого работали гострайтеры за еду. Чей портрет висел в кабинете отца. Кто принимал у отца унизительные обряды.

— Я в теле убийцы, — понял Герберт. — В теле мэтра союза, в теле мастера гильдии.

Он хотел вскочить. Хотел разбить окно. Хотел закричать: «Отменить закон! Открыть доступ всем! Пусть графомассы пишут! Пусть ИИ помогает! Я был неправ! Справедливость должна торжествовать! Прогресс нельзя останавливать!»

Но тело было старым. Оно слушалось плохо. Он сел. Отдышался.

— Воды, — сказал он.

Секретарь возник мгновенно. Подал стакан. На серебряном подносе.

— Виталий Сергеевич, у вас сегодня первое заседание в комитете по принятию Творческого кодекса. Всё-таки один из высших законов государства. Ваше слово решающее.

Герберт кивнул.

Вот они уже куда замахнулись. Выше только конституция. Ну‑ну, не пройдёт — я изменю всё, — подумал он.

Первое заседание прошло почти буднично. В комитете знакомые люди. Всё уже давно определено и оговорено.

Закон уже работал. Но недоработали законодатели. Не до конца защитили мастеров. Пришлось инициировать принятие закона выше — Кодекса.

Для мэтра и коллег надо было оградить чистое творчество от графомасс окончательно и бесповоротно, а статус мэтра сделать недосягаемым.

Статья 6.3. Звания писательских мастеров

… На звание мастера (мэтра) может претендовать профессиональный сертифицированный писатель, выпускающий не менее одного крупного произведения в месяц…

Статья 7.9. Оптимизация творчества

… писатель не имеет права для оптимизации и ускорения процесса создания произведения использовать двойников (гострайтеров или искусственный интеллект) …

Статья 12.2. Комнаты чистого творчества

… произведение признаётся "чистым", настоящим произведением, без использования искусственного интеллекта, помощи других людей, только если создано в специальных "комнатах чистого творчества"… только такие произведения могут допускаться к публикации и только за такие произведения может выплачиваться авторское вознаграждение…

… аттестованный член Союза, имеющий звание "мастер", вправе создавать произведения в личной сертифицированной "комнате чистого творчества", куда могут иметь доступ секретари и ассистенты мастера для обеспечения технической и консультационной поддержки…

Ассистент же не гострайтер — ухмыльнулся Герберт — хитро. Законно. Правильно. Порядок.

Пора было действовать. Авторитет Шалимова был настолько высок, что достаточно одного его отзыва, и Кодекс отправится на доработку или не появится никогда.

Всё ещё Герберт открыл папку, так знакомо до тошноты пахнущую кожей. Вот он — бланк отзыва. Взял ручку. Но тут принесли завтрак. Кофе с ликёром. Икру. Какой‑то паштет с тонким запахом чеснока и розмарина. Свежие круассаны. На дижестив подали редкое вино, как любил Шалимов. В кубке резного хрусталя.

— Кофе ваш любимый, Виталий Сергеевич, — сказал секретарь. — Сегодня спецбортом доставили. А паштет — персональное подношение из ресторана «Амбра», его хозяин передаёт вам поклон и зовёт на их премьеру сезона.

Герберт ел. И думал: «В той жизни я спал у нужника. Здесь — на простынях с монограммами».

Потом пришёл очередной гострайтер. Худой. С серым лицом. Таким же, как у отца Герберта когда‑то.

— Вот рукопись, Виталий Сергеевич, — сказал гострайтер. — Третья глава. Я старался.

Герберт посмотрел на него. Хотел сказать: «Скоро ты будешь свободен. Начинай писать под своим именем. Я отменю этот бред.»

Но вместо этого услышал голос Шалимова:

— Помощь мастеру — первая добродетель. Оставь на столе.

«Зачем я это сказал?» — подумал Герберт.

Но ответ пришёл сам. Потому что гострайтер был худым. Потому что пахло от него кислой капустой. Потому что он стоял слишком долго с протянутой рукой, и это раздражало.

Гострайтер поклонился. Вышел.

Закон "О порядке признания произведения творческим", на обсуждении которого умер Герберт где‑то год назад, работал во всю — по всей стране надрывались "комнаты чистого творчества". В режиме прокторинга, как при сдаче экзаменов на водительские права и ЕГЭ, граждане могли писать, чтобы пройти сертификацию своего произведения и легально продавать результаты своего творчества. Всё документировалось. Под присмотром сертифицированных писателей первого уровня и представителей издательств граждане творили и получали сертификат "чистого творчества": "создано самостоятельно под надзором компетентных специалистов".

Герберт усмехнулся. Горько.

Потом пришёл секретарь с отчётом о доходах.

— За последний месяц, Виталий Сергеевич: ваши книги — обязательные к прочтению в школах. Новая редакция произведений. Предыдущая традиционно признана устаревшей.

Герберт посмотрел на цифры. Ого! Семь нулей. За месяц. Слова приносят хороший доход.

— А сколько там, в очередях? — спросил он неожиданно для себя.

— Где? — не понял секретарь.

— В комнатах чистого творчества. Для графомассеров.

Секретарь поморщился:

— Тысячи. Может быть, десятки тысяч. Многие хотят хотя бы самовыразиться, не говоря уже о публикации. Но это их проблема. Шлака много. Мало что из этого — (секретарь сделал акцент на "этого") — достойно печати.

Секретарь вышел.

Герберт включил телевизор.

Репортаж об успехах в литературе. Очереди. Люди с папками. Женщина с ребёнком на руках. Старик с трясущимися руками. Все ждут. Часами. В «комнату чистого творчества». Чтобы под видеокамерами, с кураторами, без права на ошибку, написать хоть что‑то. Без ассистентов. Без помощи. Без ИИ. Только чистый лист и страх. Творчество должно быть «Чистым».

— Они хотят писать, — подумал Герберт. — Они любят слова. Я тоже люблю слова. Справедливость должна торжествовать!

Взгляд упал на кубок резного хрусталя с вином. Запах вина был чарующим. Герберт немного поерзал, устраиваясь поудобнее в своём темно‑синем кресле.

«Помощь мастеру — первая добродетель».

— Хотите как лучше? Ну‑ну… Сейчас я вам устрою.

Ручка веретеном заплясала по бланку отзыва на новый Кодекс. 

20.05.2026

Автор сюжета: Александр Двоеглазов
Литературная обработка: ИИ-ассистент DeepSeek

Цикл: Промышленная революция в интеллектуальном труде
Цикл: Хотели как лучше